Саломея

Вселенский восторг по поводу схлопнувшихся половинок реальности схлынул, оставив после себя разноцветные и переливающиеся, как на нефтяном пятне, круги.

Переправы, остановки, пересечение одной линии жизни за другой, мелькающие, как в детском калейдоскопе, картинки, и каждый раз - неповторимый рисунок!

Кажется эта бессмысленная на первый взгляд игра подталкивает к чему-то, просит заглянуть за ее пределы: зачем она вообще? Если вся жизнь состоит из живой мозаики осколков, словно специальным образом намагниченных для притяжения к одним и отталкивания от других, что, в сущности, это меняет?

Кручение вокруг своей оси, намагничивание одного и размагничивание другого - не это ли остросюжетная симуляция жизни, с неисчислимым количеством управляемых единиц и свойств. Режиссура жизни, на опережение.

Пулемет, стреляющий алмазными пулями, которые, как известно, камень разрезают, разносят его в песок. Что ж, место определено, пора приступать к строительству, песочных дел мастер.

Felicita! Felicita!

Топили-топили всех этих куриц, мышей, оранжевых и разноперых петухов, серебристых и звонких синичек, деревянных безымянных кукол, с разрисованными от руки лицами, накидывали сверху скатерть-самобранку, весело отмечали это дело, пока скатерть не намокнет и не пойдет на дно. А что осталось? Да ничего, безбрежный океан, обитель бессмерных водяных, беззаботно играющих на дне морском в карты, виляющих чешуйчатыми хвостами по праздникам.

И несмотря на то, что все потеряно, отдано, сдадено, в душе отчего-то усиливается дикая и веселая мелодия грандиозного симфонического оркестра, звучание которого тянется откуда-то издалека, разносясь воздушным эхом и заполняя собой все простанство. Ария Фигаро, вот что это. Вот этот волшебный проявитель! С каждой нотой оживляя привычную картину перед глазами, вливая  забытое дыхание через горло, гениальными мазками раскрашивая полотно жизни! Вот он, парадоксальный и единственно существующий мост, соединяющий все - время, пространство и то, что называется Я. Felicita! Felicita!

Немой художник

Фавориткам императора не было числа- то подойдет одна, сверкнет золотым зубом. То другая, на костяной ноге, поглядывая маслянистым взглядом сквозь густую челку. Какие-то странные, необъяснимые существа - эти фаворитки. Вторая, кстати, несмотря на отсутствие ноги, вполне прилично танцевала фокстрот. Завязав волосы в пучок сзади, уложив черного цвета челку холодной волной под 30-е годы, и сделав первое па - ее просто невозможно было остановить.

А вечером, стряхнув с себя праздничный блеск, она заходила на кухню, надевала льняной фартук с танцующими петухами и принималась замешивать тесто к завтраку. Во время которого черный кофе найдет белоснежные сливки, а горячий хлеб - прохладное свежее масло. Большего совершенства, чем простота - было не найти.

За окном разгулялась весна. Хотя волшебный момент поражающего воображение перехода через зиму был позади,  весна таила в себе какие-то сюрпризы, как фокусник, припрятавший самое интересное напоследок. В воздухе висело не проявленное, и оттого  интригующее и волнующее душу чувство, как при погружении фотобумаги в реактив: секунду назад еще совершенно белый лист - а сейчас уже проступает целый мир, полный красок, воздуха и ощущений!

Деваться некуда. Каждый шаг - как капля раствора, размывающая непознанную белизну прошлого, дождь, капающий с кисти немого художника.

Нарождение

Из белоснежной накрахмаленной простыни, через маленькую дырку высунулся палец, потом стал слышен тихий скрип маникюрных ножниц, круг за кругом увеличивающих маленькое отверстие. И наконец, высунулась любопытная голова, с таким интересом впитывающая реальность, что широты охвата с помощью зрения и слуха явно не хватало: малыш выскочил из своего убежища и, деловито приняв горизонтальную стойку, пополз в места самые интересные, щупая по дороге маленькими ручками гладкий отполированный пол, плетеную корзину с яблоками, выложенную резным кафелем декоративную печь с аккуратно сложенной вязанкой дров. И, наконец, трубообразные, ростом с юного исследователя, валенки, прислоненные к печке. Восторг!

Дальше начиналось что-то невообразимое. Лакированная, дышащая запахом дерева, лошадка на колесиках, какие-то пушистые создания с плюшевами бантами и в разноцветных панамах, сверкающий крохотный чайный фарфоровый сервиз, как у Алисы в стране Чудес, и, собственно, сама Алиса.

- С нарождением тебя, сынок, - сказала она просто, беря его на руки.
- А меня ждали! ждали! ждали! - теплым радостным ликованием отозвалось внутри.

Варенье-пятиминутка

Орфографические ошибки - незначительный повод усомниться в собственном совершенстве. Ведь это происходит регулярно, со всеми, и без всякого предупреждения. Невидимые поначалу замыленному глазу, как шпионы-саботажники, они пробираются в страницы, а потом в целую повесть жизни. Увлеченный ее прочтением не заметит перепутанных букв! Он читает эту книгу, как будто слышит мелодию внутри, и гармоничность ее звучания не связана с правилами ее изображения. Главное, чтобы играла эта музыка, вибрировала внутри собственной историей, к чему интересоваться чужой, если еще не раскрыта своя? А музыке слов это под силу - разбудить запыленный инструмент совершенной настройки - и услышать звучание ДВОИХ. 

Оригинальничанье - тоже повод задуматься над самооценкой. На стручковатую и несъедобную, иссохшую и извивающуюся всем телом самооценку, с вяжущим привкусом неспелой сливы. Попытки приободрить себя, подправить,  распушить перья и с размаху, по-страусовки, зарыться в землю по самое горло. Хорошо ли это?  Вряд ли.

Кукловодство. Странное, неестественное и противоречащее сути вещей явление. Когда в каждом кармане живет по ручной куколке, это перестает быть просто развлечением. Это превращается в смысл жизни, такой вот ограниченный, а оттого безрадостный.

И, напоследок, ханжество. Как не на шутку разгулявшаяся плеть, со временем, начинает стегать самого поводыря.

Точка дефибрилляции*

Сколько же лет можно было сидеть на этой холодной, сложенной из обломков обрушившейся скалы стене, служившей одновременно оборонительным сооружением?

Внизу, в далекой туманной дымке виднелась коричневая земля. Несколько сыроватая оттого, что располагалась в низине, поросшая плакучими ивами, настолько близко подобравшимися друг к другу, что их ветви переплелись неведомым узором, навеки забыв, где они начались и где закончились. Одна сплошная непролазная непрерывная, как родословная, чаща, - яблоку негде упасть.

Вместе с тем, от земли веяло какой-то теплотой, даже уютом. Покрывающий низину туман казалось охранял маленькую экосистему. Созерцать это явление можно было только сверху, свесив ноги над живописной бездной, оставаясь тем не менее в безопасном положении, предупреждая возможность падения вниз с помощью приобретенного за годы добровольного заключения равновесия канатоходца.

Весна в Запретном городе

Улица, что ведет к Дворцу Желтого императора, затерянного в чертогах Запретного города, переливалась радужным сиянием.

Весенний дождь наполнил собой каждую трещинку, каждый изгиб вымощенной брусчаткой мостовой, бликуя под ласковым взглядом обновленного после зимы солнца, казалось, светившего вдвое ярче обычного.

В лужицах воды отражались задумчивые столетние деревья без счету и без названия, пустившие свои кроны-корни в безупречно голубое небо. Странное ощущение - перешагивать через эти маленькие, бездонные, наполненные синевой пропасти. А что если упасть в небо?

Нинель и штормовое предупреждение

Нинель открыла глаза.
За окном просторной по-гостиничному каюты бушевала необычная по своей силе буря. Подойдя к окну и резким движением отправив занавеску по привычной траектории, Нинель похолодела от ужаса - прикрепленный к борту гигантского лайнера спасательный катамаран под очередным ударом стихии не выдержал, и, в нарушение прежнего вектора движения, хаотично смешался с пляшущими сумасшедший танец жизни волнами. Наспех послав своему осиротевшему родителю  воздушный поцелуй, новоявленный путешественник скрылся из виду, покорившись неизбежной судьбе. 

Лебединое озеро

Смутное и густое ощущение распирающий тяжести овладело всем его существом. Гусь изо всех сил тянул стройную белоснежную шею, кривил побледневший клюв в немом вопле, но ничего не помогало - казалось, какая-то внешняя сила полностью вступила в свои права и имеет относительно него совершенно определенные планы.

Дыша невпопад, он зачем-то совершил несколько приседаний и направился к воде с надеждой хоть как-то облегчить свои страдания. Соприкоснувшись с живительной влагой, лапы приобрели здоровый розовый цвет и нужную скорость движения по зеркальной глади. Нечаянно бросив взгляд на свое отражение, гусь чуть не лишился чувств -  из водных глубин на него взирало совершенно чужое изображение. Это было существо непостижимой внутренней организации, что выражалось даже в наклоне шеи, в выражении глаз. Что-то царственное проступало в его облике, обнаруживая естественную в своей простоте красоту.

Слезы освобождения закапали по водной поверхности, соединяясь со своим точным отражением по ту сторону волшебного озера. 

Пещерная девочка

В воздухе пахло сыростью. По стенам сочилась родниковая вода, вероятно, из-за грунтовых вод, пролегающих над пещерой. Пол был аккуратно подметен, но кое-где в углах все-же виднелись незамеченные хозяйкой камушки величиной с горошину. Пещера состояла из нескольких отдельных гротов, соединенных между собой невысокими арочными переходами. Зарождающиеся в глубинах одной пещеры звуки многократным эхом откликались в остальных и на пол-слове затихали в густой темноте.

Хозяйка пещеры жила под землей с рождения и выходила на поверхность только в случае крайней необходимости. Так бы она там и прожила до самой смерти, если бы не удивительный случай.

Однажды она проснулась от отчетливого стука, и, открыв глаза, увидела прямо перед собой целый рой божьих коровок. Их кружило несколько десятков, совершенно беззвучно, но как-то настойчиво, словно пытаясь что-то сказать. Как они попали на такую глубину - неизвестно. Разбудивший девочку стук раздавался в одной из соседних пещерок, и, отражаясь  от стен, громыхал уже недвусмысленно. Соскочив с каменной, укрытой бараньей шкурой, кроватки, девочка побежала на разведку.


То, что она увидела, не приснилось бы и в страшном сне. В центре грота орудовали наточенными металлическими кирками семь одинаковых с лица гномов. Единственное, что их отличало - цвет полосатых гольф и шерстяных колпаков на белокурых головах. Они наносили удары в одно и тоже место, а оттуда вырывались языки пламени и исходило странное свечение. Гномы, видимо, ради этого и старались, и еще более ожесточенно продалбливали землю, не обращая внимания на явно неблагоприятные условия труда. Однако появление девочки  произвело на гномов ошеломляющее впечатление - они, как загипнотизированные, синхронно развернулись в ее сторону и совершили что-то вроде коленнопреклонного земного поклона. Выглядело это как заранее отрепетированное действо, завораживающе!

И тут девочка почувствовала  какую-то странную, нарастающую и в то же время наполняющую спокойствием мощь, исходящую из самой земли, проходящую световым потоком из тысяч электрических микро-зарядов через тело и уходящую ввысь.
Подземное отшельничество благополучно завершено - сказала она себе - пора наверх.

Маяк

Семимильными шагами краснобрюхая утка приближалась к заветной цели. В клювике у нее был зажат раритетный билетик, дающий право пройти в заветную дверцу без лишних расспросов бдительных стражей.

Она переваливалась с одной перепончатой лапы на другую, кряхтя и поторапливая саму себя. В расширенных зрачках бегущей методично отщелкивался пройденный километраж. Утка пробежала довольно много: преодолела и хвойный многовековой лес, и переплыла через озеро без конца и без края, оставила позади одичавшие поля и покрытые пеплом горы.

Казавшийся таким далеким и недостижимым, свет маяка, тем не менее, неумолимо приближался навстречу отважной утке, излучая солнечное сияние в любое время дня и ночи. Нарастающий шум набегающей волны и крики белоснежных чаек отчего-то заставляли сердце чаще биться, рождая трепетное ожидание чего-то особенного.

Поцелуй

Дождь лил как из ведра, а иногда и подсыпал мелким, а оттого довольно болезненным градом. Порывы ветра несли с собой мелкие частички воды, создавая в воздухе переливающиеся в свете ночного фонаря гигантские волны. Свежестью и прохладой веяло от этой капельно-воздушной стихии. Фонарь то и дело раскачивался, ненадолго освещая темные участки пространства вокруг.

Град звонко бил по стеклам и металлическим крышам, будто исполняя стаккато на невидимом пианино. Все, к чему прикасался дождь, отзывалось неповторимым звуком, каждому был дан голос. В воздухе вибрировала настоящая симфония жизни, исполняемая самой природой.

И вдруг все затихло. С фонаря слезой упала последняя дождевая капелька. Природа замерла в ожидании.

Можно было досчитать до четырех, когда мощная звуковая волна прорвала воздушное простанство грохотом небес, вступивших в смертельную схватку. Земля заволновалась: легкий ветерок пробежал по колосистым полям, пошептался с верхушками деревьев, стряхивая остатки дождевой воды, пронесся над речкой, заглянул в свое отражение в водной глади, всколыхнул гулкие пространства подземных пещер, и ... тут случилось!

Яркая вспышка света на секунду озарила все вокруг, от горизонта до горизонта, и раскаленный добела электрический заряд прожег расстояние от земли до неба, запечатлев долгожданный поцелуй.

Побег

Муха медленно вытаскивала из-под двухслойного матового стекла еле живого комара, лапки ее то и дело скользили по влажной от росы поверхности, но она мужественно продолжала отталкиваться своими крохотными пяточками, и наконец, о чудо! вытащила комара. Убедившись, что тело полностью оказалось на свободе, муха пристально стала вглядываться в его комариную мордочку - уж не ошиблась ли она адресом, потратив столько усилий. Но нет!- радостно захлопала она в свои мелкие ладошки, это был он, вне всякого сомнения.

На дворе стояло раннее утро: природа медленно пробуждалась, одаривая сочными запахами полевых цветов и трав. Обитатели леса еще досматривали сны, отпущенные на сегодняшную ночь, а влажный туман окутывал сонную опушку, заглядывая в слюдяные оконца крошечных лесных домиков. Вообщем, картина была самая романтическая, хоть и не ночь.

Небесный телеграф

Ночь стояла необычайно ясная и тихая. Маленькие и большие звездочки посылали друг другу воздушные поцелуи, а то и сердечки. Поцелуи неторопливо плыли по воздуху, несколько раз меняя образы по пути, обгоняя друг друга в глубине чувств и посланий. То изобразят из себя золотую колесницу с возничим в кафтане из стеганого сукна, то еще какую-нибудь дичь. А сердца, понятное дело, были незатейливы, но зато постоянны и однозначны. Вообщем, работа шла, небесный телеграф работал в обычном режиме.

А в это время по земле блуждали две тени. Одна побольше, другая поменьше, но объединяло их одно - интенсивность окраски и скорость блуждания. И не могли они найти себе покоя,- то ли земля жгла, то ли небо давило, -нам не ведомо. Однако в ту особенную ночь звезды были так близко, что можно было шепнуть им на ухо заветное желание. Ну они как шепнут! Звезды подумали-подумали, посоветовались-посоветовались, да и решили - раз эти тени такие умные, пусть хоть на телеграфе их небесном поработают. И зажили все лучше прежнего.

Cветлый стан

Лампочка светила из последних сил, издавая шипящий звук, похожий на треск фитиля, готового вот-вот передать огонь по назначению и перейти в иную форму существования. Однако, вопреки ожиданиям, произошло нечто противоположное. Шипение прекратилось, а лампочка, как ни в чем не бывало, продолжала светить. Дух несуществующего фитиля изумленно взирал на результат своих стараний.

Все-таки лампочка - далеко не бомба, как внешне, так и функционально, - старался успокоить себя фитиль, взывая к здравому смыслу, - вот это поворот на заре моей карьеры! Хоть нитки на себе рви! Бе-зо-бразие! Чтобы я еще раз...!

Ишь, злится, - просияла лампочка, - вот она, сила электрификации!

Снег в жару

Холеная лошадь плелась по выжженной степи. Грива ее была белоснежна и хорошо расчесана, развеваясь на ветру мягкой волной шепчущихся разноцветных ленточек, вплетенных заботливой рукой. 

Она шагала размеренным неторопливым шагом, но дорожная пыль все же окутывала точеные белоснежные ноги. Хотя лошади было все равно – она знала, куда идет, и дорожные неудобства не тревожили ей душу.

Издалека это было нелепое зрелище, даже несовместимое, как снег в жару, однако лошадь и степь молчаливо одобрили взаимное соседство: им было чему поучиться друг у друга. Лошадь обалдевала от безропотного принятия степью солнечных лучей, хотя они выжгли всю ее растительность. Может, это и есть символ дао, - глубокомысленно кивнула лошадь мордой.

А степь думала, глядя на лошадь, - мал золотник, да дорог! Хоть и скакать-то ей особо некуда: все равно Я ВЕЗДЕ, однако зрелище завораживает: белоснежная лошадь с разноцветными ленточками в гриве держит путь по выжженной степи...

Фазанья радуга

Снег почему-то отдавал соленым. 

И вообще, не был похож на снег в привычном своем виде. Белые пушинки танцевали затейливые парные танцы, паря словно в невесомости. И вдруг у одной из них блеснула какая-то особенная иголочка. Глядь! - да это волшебная палочка, а снежинка, кружась вокруг своей оси, обозначилась каким-то хрупким существом, похожим на фею, и, взмахнув серебряной палочкой, исчезла, словно ее никогда и было. Свет погас вместе с ней.

А в следующее мгновение во все небо разлилась многоцветная радуга.  Оказывается, она случается даже в конце зимы. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

Выбор дня

Медведь неспешно ехал на велосипеде в новой, с широкими полями, шляпе. В руках у него благоухали пряностями и гвоздикой свежевыпеченные печенья в хрустящем бумажном пакете. 

Медведь не знал, что же ему сделать в первую очередь - вкусить лакомство или доехать уже до телеграфа. Запах постоянно отвлекал от дороги.

Вот сейчас прибавлю обороты, - подумал мишка, с силой вдавливая в педали мохнатые когтястые лапы, и убью двух зайцев!

Репка, ура!

В крышу постучали. Тук-тук! Пыльный воздух внутри всколыхнулся. Соломенного цвета метла резко посмотрела вверх, пожала плечами. Стук повторился. Ничего не оставалось делать, как открыть дверцу в полу и, обтерев мохнатыми лапами керосиновую лампу, осторожно двинуться вниз, неровными бликами света освещая себе дорогу.

Наконец, почувствовав твердый пол под собой и глубоко вздохнув, метла принялась что-то усиленно вытягивать из-под земли, вспоминая своих предшественников по этому важному делу - бабку, дедку, кошку, мышку...

Поломаюсь, но вытяну! - думала она, хрустя всеми своими прутиками. Чего-то катастрофически не хватает! - пробормотала метла и принялась носиться по пыльному подвальному полу. Поднялась такая пыль, что хоть святых выноси. 

Кто это меня щекочет? - вдруг прогромыхал голос кажется откуда-то снизу. Метла замерла в ужасе и тихо начала пятиться к спасительной лестнице. Однако каждый ее шаг был умопомрачительно очевиден. Дверь наверху шумно захлопнулась.

Ну что-ж, шутки в сторону, - решила метла, и, взбив попышнее свое соломенное тельце, двинулась в место предположительной опасности. Однако, ко всеобщему изумлению прутиков, напустивших было на себя враждебный вид, -  из земли исторглось то, что не под силу было вытянуть метелочке в одиночку - огромная сочная и совершенно созревшая репка. Ура!

Корабль - призрак

Сезон дождей отступил,

прояснив небо и заставив первого жаворонка

выкрикнуть гулким эхом

весенний привет,

разносящийся в туманную даль.

  Кажется, время отдает по капле то немногое, что было накоплено за сезон дождей. Прежде чем упасть, каждая капля растягивалась в неподвижном воздухе, создавая впечатление маслянистой жидкости. Нефть! - подумал пробегавший мимо сверчок. Больше мы его, собственно, и не увидим.

    Пар поднимался, казалось, из пор самой земли, орошая собой промерзший воздух, вырисовывая причудливые фигуры в оттаявшем пространстве. Все как-будто пребывало в неторопливом ожидании, но чего именно?

    Туман понемногу рассеивался, и уже стали проступать сначала намеком, а затем уже и совершенно не оставляя никаких сомнений в своей реальности, очертания металлического каркаса огромного многоокого крейсера, за все эти годы ни разу не выдавшего своего упорного присутствия.

    Сырость все же сделала свое дело - повсюду виднелись пятна от ржавчины и обширные оранжевые подтеки, свидетельство еще недавнего запустения и забвения. Посеревшие швартовые веревки, робкий скрип палубы  - дух неопределенности и неги- неспеша осознавали себя в новой реальности, даже слегка пугаясь той нарастающей решительности, с которой жизнь вливалась в их обитель теней, подобно прорвавшейся плотине.

      Каждая деталь теперь оказалась точно на своем месте, каждая шестеренка - ввернутой в нужное отверстие. Отпали все глобальные вопросы и ответы. Стряхнув с себя полувековой сон, корабль-призрак глубоко вдохнул, жизнь.